Не только собственно СССР отторгал преобразования — в компромиссах увязали и реформы в странах восточного блока. Тем не менее, reformability («реформируемость» — по Лешеку Бальцеровичу) ряда социалистических экономик казалась вполне реализуемой до тех пор, пока политические факторы не останавливали реформы. Меры, по Гайдару, «устойчивых преобразований» включали не только большую самостоятельность предприятий и создание стимулов, почти рыночных, для их деятельности, но и «либерализацию части цен или появление двойных (административных и рыночных) цен», а также умеренную легализацию частного сектора:

А вот что еще объединяет страны соцлагеря, начавшие реформы: они были инициированы в странах, «еще не завершивших процесс социалистической индустриализации, с сохранившимися трудовыми ресурсами традиционного сельского хозяйства (Китай 1978 г., Вьетнам середины 80-х гг., СФРЮ 1953 г., Венгрия 1957 г.)».

Но все эти ресурсы исчерпаемы. Реформы же нового типа, те, которые назывались «реФолюциями» (см. главу шестнадцатую Путешествия по библиотеке) стали уже решительным шагом в сторону открытого рынка и политической демократии, ознаменовав распад социалистического проекта.

Гайдар называл этот процесс «первой полномасштабной революцией в современном постиндустриальном мире». Вполне очевидно, что «рыночный социализм» как устройство, избавлявшее от сталинского типа социализма, лишь на некоторое время оказался работоспособным, но как альтернатива капитализму не сработал (два типа «рыночного социализма» по степени радикальности исследует Янош Корнаи в своей работе «Магистраль и проселочные дороги», хранящейся в библиотеке: Janos Kornai. Highway and Byways. Studies on Reform and Postcommunist Transition, 1995.). Чтобы новая конструкция заработала, пришлось не заменить в ней детали, а снести всю старую, и это был объективный исторический процесс.

Тот же Корнаи в книге «Социалистическая система» пытался провести разграничение между революцией и реформой. С его точки зрения, реформы — это действительно серьезные перемены, но они не выходят за рамки социализма: «Таким образом, определение включает три элемента: 1) перемена должна быть глубокой, то есть затрагивать, по крайней мере, одну из трех сфер — политическую структуру, отношения собственности или механизм координации; 2) она должна быть как минимум «умеренно радикальной»; частичные, небольшие изменения, в соответствии с общепринятой лексикой, я тоже называю "реформой"; 3) в то же время термин "реформа" (опять-таки в соответствии с общепринятой лексикой) не предполагает полного изменения системы.

"Рубикон перейден", когда кардинальные изменения происходят в первом по важности звене причинно-следственной цепи — в политической структуре общества, и монополии коммунистической партии на власть приходит конец. Но в этом случае следует говорить уже не о реформе, а о революции».

С точки зрения Корнаи, надо отличать и «совершенствование хозяйственного механизма» — так эзоповым языком назывались экономические преобразования в социалистических странах (в начале 1980-х как раз в этих рамках протекала научная деятельность молодого ученого Егора Гайдара) и реформу:

Основы реформаторского рывка, неизбежного ухода от социализма к капитализму, закладывались в периоды более ранних попыток реформ в рамках того самого «рыночного социализма». Конечно же, события 1968 года в Чехословакии оказались рубежными — и как пик попытки проведения реформ, в том числе политических, и как жесткое их подавление войсками Варшавского договора в рамках реализации «доктрины Брежнева», удержания восточного блока не просто в качестве зоны влияния, но территории подчинения. Пример ЧССР, в том числе в сфере экономических свобод, мог оказаться заразительным и привлекательным во всем советском блоке, да и в СССР тоже.

В библиотеке много литературы на тему восточноевропейских революций и реформ. В том числе касающейся Чехословакии. Вот работа общего плана — она издана за пять лет до «бархатных» революций: Eastern Europe: Political Crisis and Legitimation, Croom Helm. London & Sydney. Edited by Paul G. Lewis, 1984. А вот добросовестный и детальный анализ поведения Кремля в период «пражской весны»: Karen Dawisha. The Kremlin and the Prague Spring, London, 1984. Сухое и информативное изложение: Zdenek Hejzlar, Vladimir V. Kusin. Czechoslovakia 1968−1969. Chronology, Bibliography, Annotation, Garland Publishing, New York & London, 1975. Работы, которые могли появиться на русском языке только в новое время: И. Валента. Советское вторжение в Чехословакию 1968, М., «Прогресс», 1991; Революции 1989 года в странах Центральной (Восточной) Европы. Взгляд через десятилетие. Ответственный редактор академик Г. Н. Севостьянов, М., «Наука», 2001. Потрясающий раритет — переводная пропагандистская, исполненная в жутком стиле «прогрессовская» брошюра, взгляд со стороны тех, кто «пражскую весну» подавил, в том числе и изнутри: Милош Марко. Черным по белому. О событиях в ЧССР в 1968–1969 годах, М., «Прогресс», 1974. Здесь чехословацкий партийный пропагандист обрушился, среди прочего, на Либлицкую конференцию (май 1963), посвященную творчеству Кафки (по Милошу Марко, «…родился в торгашеской еврейское семье в Праге. В своем творчестве выразил идеологию страха, упадничества чиновничества и мелкобуржуазной среды Австро-Венгерской империи. Философия Кафки была поднята на щит всеми антисоциалистическими силами»). Участники конференции были сомнительными, приехал даже француз Роже Гароди, которого потом окрестили «ренегатом». Досталось и Ота Шику, главному теоретику и практику чехословацких реформ — он назван «шарлатаном» и «беглецом» — «свои концепции О. Шик увез в Швейцарию». Разумеется, увез, потому что был изгнан со всех постов и выдавлен в эмиграцию.

А ведь как все хорошо начиналось, в 1964-м в СССР даже вышла работа Ота Шика «Экономика — интересы — политика». В библиотеке Гайдара есть книга мемуаров этого потрясающего человека, прожившего поразительную жизнь (Ота Шик. Весеннее возрождение — иллюзии и действительность, М., «Прогресс», 1991). Эта оптика — изнутри Пражской весны — помогает лучше понять логику, пожалуй, самой знаменитой и самым жестоким образом подавленной попытки реформирования социализма.

Ота Шик, еврей по отцу, прошел через концлагерь Маутхаузен, будучи арестованным как участник Сопротивления. Правда, спасли его случайность («Гестапо не включило меня в число евреев») и знание немецкого. В концлагере он практически спас Антонина Новотного, будущего главу партии и страны, что не улучшило их отношения в 1960-е, когда ортодоксальный руководитель пытался тормозить реформы.

После 1948 года, когда началась волна репрессий, Шик мог только констатировать: «Такие жестокости я уже однажды пережил!» Процессы шли до 1954 года, когда Сталин уже умер, причем продолжали забирать и тех, кто пережил Маутхаузен. На место казненного в 1952 году Рудольфа Сланского пришел Новотный.

С 1951-го Шик — доцент политической экономии в Высшей политшколе в Праге. Переводчик «Капитала» на чешский язык. Он стал востребован тогда, когда хрущевская оттепель дала первый толчок к реорганизации «народнохозяйственного» управления в 1957 году. Правда, уже в 1958 году началась новая кампания — борьбы с югославскими «ревизионистами», а заодно и со своими чехословацкими: пошли исключения из партии и увольнения, пик которых пришелся на 1961 год.

Тем не менее, именно в 1961-м Шик стал директором Института экономики Академии наук. Репутация неортодоксального экономиста была достаточно серьезной, чтобы назначить его в 1963-м руководителем Комиссии по хозяйственной реформе. Забегая вперед, надо сказать, что в 1969-м ключевые представители команды Института были уволены.

Началась работа над планом реформы.

Больше того, Шик пришел выводу о том, что экономические реформы могут быть реализованы только при демократизации системы:

Чехословацкие реформы, и тем более их план, ушли далеко вперед по сравнению с советской либерализацией: «Предложения Либермана существенно отставали от нашей тогдашней экономической мысли, так как советские экономисты не имели нашего опыта половинчатой реформы конца 50-х годов». Впоследствии Шик снисходительно отзывался о содержании косыгинской реформы, называя ее положения «винегретом». В сущности, он смотрел в самый корень: «Заинтересованность в повышении прибыли по-прежнему обеспечивалась в отсутствие рыночного механизма, рыночных цен и рыночной конкуренции»; а роль плана была чрезмерной.

Пробивать реформу приходилось в условиях серьезного политического, идеологического и аппаратного сопротивления. Шик маневрировал, давил на спасенного им в Маутхаузене «Тонду» — Антонина Новотного, про которого написал: «Он ничего не понимал. Невероятно, что такой человек находился во главе партии и государства».

Базовые позиции Комиссии по реформе были следующими. Производственную программу должны определять предприятия, формируя хозяйственный план на основе спроса потребителей. Доходы — в зависимости от результатов работы на рынке. Вводятся частично рыночные цены и конкуренция. Ликвидируется монопольное положение некоторых предприятий. Планирование — «рамочное», «ориентировочное».

План реформ, представленный в середине 1964-го, постоянно четыре раза направлялся на доработку. Оторопь у начальства вызывала последняя глава — социально-политические условия преобразований с ограничением вмешательства партии. Проталкивание плана шло тяжело: «Можно было просто сойти с ума!»

Тем не менее, в декабре 1964-го исходная концепция реформы была одобрена и опубликована. Фон для этого оказался не самый лучший — Хрущев уже был снят и чехословацкое руководство с опаской ожидало, какие последуют указания от Большого Брата. То, чего опасался Шик — выхолащивания смысла преобразований, и стало происходить. Реформа была передана в ведение Министерства планирования. Начался, с точки зрения реформатора, бессмысленный эксперимент на 400 предприятиях: как замечал Шик, все это напоминало ситуацию, когда одни таксисты должны ездить по левой стороне, остальные, как прежде, по правой. По пути «экспериментов» пошли и советские структуры, ответственные за «совершенствование хозяйственного механизма» — это повторялось и в 1960-е, и в 1979 году, и в начале 1980-х…

Надо отдать должное упорству Оты Шика — он не сдавался. В 1966-м на XIII съезде чехословацкой компартии он выступил в присутствии Брежнева с предложениями демократизации системы и получил овации зала. Советский генсек сидел с каменным лицом. Новотный в страхе за свою должность потом выговаривал Шику: «Ну чем ты опять недоволен?»

Ортодоксальное руководство можно было понять — ситуация и в политическом плане начала раскачиваться. Активность проявляла интеллигенция, что стало слишком заметным в 1967-м, когда началась экономическая реформа. В отличие от Венгрии, где реформам покровительствовал Кадар, чехословацким экономистам по-прежнему приходилось преодолевать сопротивление властей.

IV съезд Союза писателей имел взрывной эффект. Выступления писателей первого ряда Ивана Климы, Павла Когоута, Милана Кундеры, Вацлава Гавела, Яна Прохазки были, по сути, посвящены необходимости демократизации. Начальство ответило санкциями в отношении выступавших. Журнал «Литерарны новины» получил нового главного редактора. Был избран новый президиум Союза. 31 октября 1967 года в Праге разогнали студенческую демонстрацию…

Многие в руководстве почувствовали необходимость принципиальных кадровых перемен. Однако не потому, что стремились к либерализации, а по той причине, что хотели сохранить власть. Получалось так, что без некоторой либерализации нельзя было добиться устойчивости политической системы.

Ота Шик участвовал в серии нелегальных встреч с ключевыми игроками, каждый из которых пытался перетянуть его на свою сторону — на октябрьском пленуме предполагалось разделить должности главы партии и президента, найти нового премьер-министра. Пленум растянулся до января 1968-го, когда и возникла компромиссная фигура Александра Дубчека: «Я знал, что Дубчек никакой не реформатор и почти ничего не понимает в экономике, но мне казалось, что на него можно влиять. В любом случае очень важно, что у него были чистые руки и он не был догматиком». В апреле была принята Программа действий: «…только с отменой цензуры и развитием свободы в средствах массовой информации (гласности) началась так называемая пражская весна… Люди быстро оттаяли».

***

Ввод советских войск в ЧССР застал Шика в отпуске в Югославии. Более того, в день встречи с Иосипом Брозом Тито. Некоторое время он наблюдал за событиями из Югославии, потом, поняв, что заморозки — это надолго, а его ожидает в лучшем случае исключение из партии и изгойство, принял решение перебраться в Швейцарию, где у него были предложения по профессорской работе. Он еще несколько раз на свой страх и риск появлялся в Праге, но потом это стало по-настоящему опасно.

Такой вот была судьба реформы через историю ключевого реформатора. Он так и остался сторонником соединения плана и рынка, и даже спорил по этому поводу на одной из конференций с Людвигом Эрхардом. Как раз чехословацким Эрхардом Шику и не дали возможность стать…

После «бархатной революции» он стал советником президента Вацлава Гавела. Но его идеи в то время оказались уже не ко двору — другие реформаторы начинали совершенно иные реформы. Это уже были 1990-е, а не 1960-е — в социализм с человеческим лицом и в социалистический рынок уже никто не верил. Шик вернулся в Швейцарию.

Собственно, все герои 1968 в практическом смысле были не нужны. Даже Александр Дубчек, который выступал исключительно в символической роли. «Бархатные революции», как и последующие реформы, были похожи, но имелись и существенные различия. Они стоят того, чтобы о них продолжить разговор в следующей главе.