Обобщение опыта импортозамещающей индустриализации позволило Гайдару сделать вывод об определенном сходстве таких моделей с социалистическим ростом. Они позволяют поначалу «обеспечивать промышленный рост за счет ограничения конкуренции импортных товаров на внутреннем рынке», а затем упираются в предел развития в рамках закрытой экономики. Результат — кризис роста, чьи возможности «определяются конъюнктурой на сырьевых рынках»; отсюда и «низкая конкурентоспособность обрабатывающей промышленности, низкие ее объемы в расчете на душу населения». «Именно эти трудности для богатых ресурсами стран, вышедших на верхние пределы продуктивности модели, — отмечал Гайдар в „Аномалиях экономического роста“, — прокладывают дорогу долгосрочной стагнации на фоне циклов экономико-политической нестабильности (депрессия — экономический популизм — инфляция — болезненная стабилизация — депрессия — экономический популизм), которая может продолжаться десятилетиями».

В изучении социалистической экономики Гайдар, естественно, погружается в политическую и экономическую историю, в том числе фундаментально важную для понимания ее природы биографию сталинизма и индустриализации. Но для более глубокого понимания этих процессов автор российских реформ пытался понять собственно природу догоняющего развития в интерпретации Александра Гершенкрона, который в своем анализе обращал внимания не только на преимущества догоняющих экономик, заимствующих технологии развития у передовых стран, но и их принципиальные недостатки (disadvantages). В «Долгом времени» Гайдар отмечал:

И всякий раз упираясь в пределы развития в рамках такой модели.

Как и многие выдающиеся экономисты XX столетия Гершенкрон родился в еврейской семье в Российской империи, более того, в Одессе. Как большинство этих экономистов — эмигрировал из Советской России (в отличие от случая Остапа Бендера, нелегальное пересечение румынской границы оказалось для юного Александра Файвелевича Гершенкрона успешным). Как и многих приближение Второй мировой войны гнало еще дальше — в Соединенные Штаты, где одаренный экономист и полиглот работал не только в университетах, но и в ФРС и Госдепе. Затем — почти тридцать лет профессорства в Гарварде. Разнообразие его интересов, знание языков и опыт жизни в Российской империи и Советской России сильно расширяли горизонт понимания экономики и истории, в том числе истории экономической мысли и русской/советской литературы (читал он удивительно много). Чрезвычайно интересна в этом контексте его книга — великолепная и с точки зрения научно-публицистического стиля, лишенного занудности — «Европа в русском зеркале», посвященная памяти директора Harvard University Press Томаса Уилсона с эпиграфом «Свет от чужих теней» — Ex umbris alienis lux (Alexander Gerschenkron. Europe in the Russian Mirror. Four Lectures in Economic History. Cambridge at the University Press. 1970). Разнообразие интересов, судя по всему, порождало и разнообразие амбиций — известна критика Гершенкроном набоковского перевода «Евгения Онегина» и комментариев к «энциклопедии русской жизни». С Владимиром Набоковым, впрочем, его объединяло серьезное увлечение шахматами. Текст Гершенкрона о «Докторе Живаго» Бориса Пастернака — образец серьезного и беспристрастного анализа.

«Европа в русском зеркале» — проницательный анализ тех же российско-европейских противоречий, которые на порочных кругах русской истории и русской мысли остаются до сих пор не просто актуальными, а воспроизводимыми в деталях. Например:

(приводим фрагмент в переводе Андрея Белых, составителя единственного издания ряда работ Гершенкрона на русском языке, увидевшего свет шесть лет спустя после смерти Егора Гайдара). Россия и Европа, сходства и различия протестантской и старообрядческой этики, история экономической (и не только) мысли — от Радищева и Посошкова до Крижанича, анализ индустриального развития — все это в этих лекциях Гершенкрона.

В той же калейдоскопической и междисциплинарной логике строится и работа «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (Alexander Gerschenkron. Economic Backwardness in Historical Perspective. A Book of Essays. A Belknap Press of Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts. 1962), в том числе историческое понимание реформ в России — поначалу прежде всего аграрных, а не промышленных, а также анализ индустриализации. Задолго до советских экономистов 1960-х, только-только осмелившихся размышлять над разницей масштабов и качества ресурсов для ВПК и «производства средств производства» и для всех остальных, прежде всего, потребительских отраслей, Гершенкрон показал эти приоритеты еще на примере экономики периода индустриализации: оборудование, черная металлургия, уголь, топливо, электроэнергия. Все остальное — абсолютно второстепенно. И это был исторический политический выбор, о чем и писал Гайдар.

«После смерти Сталина его преемники уже не могли продолжать его политику во всей ее мрачной суровости», — писал Гершенкрон в „Непрерывности истории“ (Alexander Gerschenkron. Continuity in History and Other Essays. The Belknap Press of the Harvard University Press, Cambridge, Massachusets. 1968). А выбор в пользу «мрачной суровости» был сделан в конце 1920-х годов, когда сломали НЭП. Гайдар писал в «Долгом времени»: «Готовность власти к неограниченному насилию, репрессиям, в первую очередь для изъятия максимума возможного у крестьянского населения, с тем чтобы направить мобилизованные ресурсы на развитие промышленности, — стержень новой организации социально-экономической системы». В этой системе происходит следующее: «…социалистический рост, особенно на стадии первого индустриального рывка, не только воспроизводит аномалии импортозамещающей индустриализации, но и радикализирует их». Особенно, если учитывать дополнительный серьезнейший фактор — массовый подневольный труд. И его неэффективность.

Как показал известный российский историк Олег Хлевнюк в статье об экономике ГУЛАГа в сборнике, составленном известным специалистом по советской экономической истории Полом Грегори (Behind the Façade of Stalin’s Command Economy. Evidence from the Soviet State Archives, Edited by Paul R. Gregory. 2001; кроме того, Гайдар изучал, среди прочего, еще одну книгу Грегори: Paul R. Gregory. The Political Economy of Stalinism. Evidence from the Soviet Secret Archives. Cambridge University Press. 2004), принудительный труд был чрезвычайно неэффективным — и по причине бессмысленности самих мегаломанических проектов (в частности, железные дороги, ведущие в никуда: в 1938-м длина железных дорог, чье строительство было начато, но не закончено, составляла 5 тысяч километров), и в силу отторжения системой технологических инноваций, и в принципе больших затрат государства на содержание ГУЛАГа по сравнению с отдачей подневольного труда. (Это если абстрагироваться от тяжелой моральной стороны проблемы.)

Солженицынский Иван Денисович был крестьянином. Дешевая и подневольная рабочая сила легла (во всех смыслах этого глагола) в основу сталинской индустриализации, а ее переток в городе начал менять экономическую структуру. Но любые ресурсы не бесконечны. Как писал Гайдар в «Аномалиях…»:

Начинается другая эпоха — с поиском модели роста, выразившаяся в хрущевской формуле «Догнать и перегнать». Или в восточногерманской, которую упоминал кумир гайдаровского поколения Янош Корнаи в своей фундаментальной работе «Социалистическая система» (Janos Kornai. The Socialist System. The Political Economy of Communism. Oxford. 1992) — «Опередить, не догоняя». Ничего похожего не случилось. В брежневское время, в период масштабных доходов от экспорта энергоносителей, акцент, в том числе идеологический, был сделан, как отмечал Гайдар, на стабильность и социальные гарантии. А «важнейший узел социально-экономических проблем затягивается вокруг цен на основные товары народного потребления». Растет бюджетная нагрузка ввиду милитаризации экономики и значительного дотирования сельскохозяйственной продукции, растет и импорт продовольствия (и трансфер технологий, постепенно уступавший место тому же импорту — пришла эпоха продовольственного дефицита).

В странах восточного блока решились на осторожные реформы, в СССР система отторгала попытки преобразований.

Это не другая история. Это — следующая глава.

А что касается Гершенкрона, то он снова появляется в opus magnum Гайдара — «Долгом времени», в самом конце книги:

Сейчас мы понимаем, насколько точной была постановка вопроса.