Реформаторов снисходительно учила жизни как отечественная, так и зарубежная академическая профессура, но высокомерные кабинетные дидактические размышления контрастировали с нахождением страны внутри социального цунами.

Вопреки стандартным представлениям, Гайдар — государственник. И не революционер, хотя ему довелось не просто участвовать в революции сверху, а возглавлять ее. В «Долгом времени» одна из подглавок в главе «Об устойчивости и гибкости политических систем» называется «Слабость государства — определяющая черта революции». У революций много факторов, но ни одна из теорий не способна объяснить их возможность и неизбежность, и уж тем более предсказать (о чем тоже писал Гайдар), но ключевое условие — именно слабость государства:

По замечанию британского историка Лоренса Стоуна, революции зачастую являются результатом экономического роста, а не падения стандартов жизни (он не единственный, кто так ставил вопрос), и, что важно, один из элементов революционных ситуаций — утрата «привычки к подчинению» (Lawrence Stone. The Causesof the English Revolution. 1529−1642, London, 1972).

Термин «революция» Гайдар понимал, скорее, в классическом смысле, имея в виду ее «великие» образцы, чему доказательством и набор литературы в библиотеке — книги об Английской, Нидерландской, Французской, Американской, Мексиканской, Русской, Китайской революциях (отчасти в духе Шмуэля Эйзенштадта: S. N. Eisenstadt. Revolution and Transformation of Societies. A Comparative Study of Civilizations. London, 1978: «Уникальные в символическом и организационном плане черты революций Нового времени проявились вначале в великих европейских революциях: Нидерландское восстание, Великий мятеж и Славная революция в Англии, Американская революция и Французская революция. На их основе сложился образ настоящей, или чистой революции…»). Однако сам Гайдар находился внутри истории и, соответственно, других революций, каковыми были и перестройка Михаила Горбачева (именно так последний генеральный секретарь понимал происходящее, о чем прямо было сказано в докладе к 70-летию Великой Октябрьской социалистической революции в 1987 году), и реформы начала 1990-х, и эпизод двоевластия и противостояния октября 1993 года. Это была революция сверху, о которой писали многие исследователи (и кстати, литературовед Натан Эйдельман, этому была посвящена его последняя предсмертная книга), но поддержанная снизу — во всяком случае поначалу это были два импульса, шедшие навстречу друг другу в страстном желании перемен.

Кроме того, революции в разнообразных пониманиях бывают социальные, культурные (не в смысле китайской, а в смысле сдвигов в культурных парадигмах), демографические (демографический переход, предполагавший санитарную, гигиеническую, сексуальную и иные формы революций в поведении людей). Наконец, студенческие, каковой в основе своей были события мая 1968 года, обозначившие серьезный социокультурный сдвиг в западном мире. И многие другие, включая консервативную революцию, к каковой относился 1933 год в Германии…

Реформы, тем более радикальные, меняющие уклад и сознание, нормы и институты, — это, безусловно, революции. Или, если употреблять термин Тимоти Гартона Эша, «рефолюции» — Refolutions, сочетание революции и реформы, как это происходило в конце в 1980-х-начале 1990-х в Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ), ну, и, разумеется, в России. Мирный характер протеста (за исключением Румынии), зарождение реформационного крыла в самих коммунистических партиях, проведение либеральных экономических реформ — таковы составляющие «рефолюций». (Об этом подробно писал Джефф Гудвин, чью книгу именно в части изучения процессов, происходивших в ЦВЕ, Гайдар внимательно изучил: Jeff Goodwin. No Other Way Out. States and Revolutionary Movements, 1945−1991. Cambridge, 2001.)

Невероятно обильны в библиотеке материалы по Английской и Французской революциям, что и отразилось в работах Гайдара (историк Мартин Малиа особо отмечал, что феномен революции имеет европейское происхождение, а историк идей Крейн Бринтон в классической работе 1938 года «Анатомия революции» сравнивал Английскую, Американскую, Французскую и Русскую революции — Crane Brinton. The Anatomy of Revolution. New York, 1965). Но вот, например, труд о мексиканской революции — Ronald Atkin. Revolution! Mexico 1910−1920. NewYork, 1970. Или набор внимательно, с пометками на полях, прочитанных книг об иранской исламской революции: Ali Farazmand. The State Bureaucracy, and Revolution in Modern Iran. Agrarian Reforms and Regime Politics. New York, 1982; Iranian Revolution. The Search of Consensus. Edited by R.K. Ramzani, 1990; Iran After the Revolution. Crisis of the Islamic State. Edited by Saeed Rahnema and Sohrab Behdad. London, New York, 1995; David Menashri. Post-Revolutionary Politics in Iran. Religion, Society, and Power. London, Portland, 2001.

Егор Гайдар отнюдь не первопроходец в изучении революций, но личное участие в революционных процессах придавало добавленную стоимость его анализу и выводам в «Долгом времени» и «Смутах и институтах». Как и оправдывало исторические аналогии. С чем связан специфический случай, описанный Владимиром Мау в его совместной с Ириной Стародубровской работе «Великие революции от Кромвеля до Путина» (в библиотеке Гайдара — подаренная авторами английская версия книги: Vladimir Mau, Irina Starodubrovskaya. The Challenge of Revolution. Contemporary Russia in Historical Perspective. Oxford, 2001):

«Двоевластие», «термидор» — все это имело и имеет значение, что и показал Гайдар в «Смутах и институтах». А затем бывает «постреволюционная стабилизация». И много чего еще… По Гайдару («Долгое время»):

У революций бывали вожди и идеологи, и те, кто, возможно, даже и не вовлекаясь в собственно революционные процессы и не поощряя их, служили в качестве интеллектуальных вдохновителей революционеров. Например, Герберт Маркузе и не помышлял о том, чтобы стать источником вдохновения студенческой революции 1968 года, но университетская среда требовала интеллектуального оправдания и объяснения происходящего. С марксистскими революциями и смутами, в том числе в Азии и Латинской Америке, в этом смысле все более или менее ясно, хотя и революционные движения очень далеко уходили от Маркса и вообще от классики «единственно верного» учения. Еврокоммунисты отказывались от революционной борьбы в модернизированных и урбанизированных обществах, в том числе тех, что переживали, как в Испании, переход от диктатуры к демократии, или где компартия, как в Италии 1960-х-1970-х, была электорально успешна. Вместо диктатуры пролетариата и революционной битвы партии Италии, Испании и Франции провозглашали легальную борьбу не только за власть и социализм, но и за демократические свободы и права человека.

Но во всех случаях требовались идеологические обоснования, поэтому вопрос об «интеллектуальных истоках» ставился историками и теоретиками революций. Например, британским оксфордским историком Кристофером Хиллом, одна из работ которого как раз и посвящена этой теме — Christopher Hill. Intellectual Origins of the English Revolution. Oxford, 1965. Хилл отмечал, что вдохновлялся классическим трудом 1933 года историка французской литературы Даниэля Морне «Интеллектуальные истоки французской революции». Не случайна и апелляция к литературе, поскольку персонажи Морне — все те же «обычные подозреваемые»: Монтескье, Вольтер, Руссо, Дидро. Персонажи Хилла — Фрэнсис Бэкон, философ и парламентарий, Уолтер Рэли, мореплаватель, пират, философ и историк, Эдвард Кок, юрист, создатель системы общего права и парламентарий. Британский историк обращал внимание и на особую роль кальвинизма, центрами которого были Женева, Амстердам, Ля-Рошель и Лондон. «В XVII веке, — писал Хилл, — индивидуалистический бунт Лютера вкупе с научными и географическими открытиями потряс основы старой вселенной, былых определенностей». На выходе — «современный мир». Мир, по определению Хилла, «банков и чеков, бюджетов, бирж, периодической прессы, кофеен, клубов, гробов, микроскопов, стенографии, актрис и зонтиков» (Christopher Hill. The Century of Revolution. 1603−1714. New York, London, 1980). Политические институты подстраивались, по мысли историка, к этому новому обществу: «О деньгах говорили в Вестминстере не реже, чем в Сити». Как заметил исторический социолог Чарльз Тилли, «пока Франция давала уроки революции, Англия давала уроки демократии»…

А была ведь еще Русская революция, она же Великая Октябрьская. Но это не то чтобы «другая история» — ее уроки подробнейшим образом проанализированы Гайдаром в «Смутах и институтах». Там же — рядом с Октябрьской — крах СССР, феномены безвластия, затем двоевластия в новой России и история другого октября — 1993 года. Тогда и завершилась буржуазная революция, открывшая возможности для форсирования системных реформ. Однако, как заканчивает свою книгу о революциях Гайдар, «реформы продвигались медленно и растянулись на годы». Их история — «тема другой книги», но ее реформатор не успел написать.