(Алфавитное письмо, имевшее семитическое происхождение (Raphael Sealey. A History of Greek City States, 700 – 338 B.C. Los Angeles, 1976), еще и способствовало распространению грамотности.) Торговля и пиратство поначалу мало отличались друг от друга, разбой, как говорили греки, в «нашем море» не считался чем-то предосудительным. (Тема пиратства — в нескольких ксероксах, включая русские переводы книг Яцека Маховского и Хайнца Нойкирхена; интересна работа историка и культуролога Михаила Петрова: М.К. Петров. Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность. М., 1995; Яцек Маховский. История морского пиратства. Тула, 1993; Хайнц Нойкирхен. Пираты. Морской разбой на всех морях. М., 1980). Разбой для древнего средиземноморского мира естествен, как и рабство — совершенно органичная составляющая античной цивилизации, пережившая упадок вместе с закатом античности и изменением форм подневольного труда (M.I. Finley. Ancient Slavery and Modern Ideology. Penguin Books, London, 1992, первое издание — 1980 год).

При всем желании отбросить географический детерминизм, невозможно игнорировать особую роль географии (рельеф средиземноморского побережья) и климата в формировании начал античности. Море имело значение, как и земледелие. Климат и география влияли на социальную организацию, совсем не похожую на те системы, что складывалась в долинах больших рек — Нила, Тигра, Евфрата и других. Слова eleutheria и libertas — «свобода», свидетельствует историк сэр Мозес Финли, не было знакомо речным и ирригационным цивилизациям с большой государственной машиной (M.I. Finley. The Ancient Economy. Penguin Books, 1985, первое издание — 1973 год).

Что же до торговли, то она постепенно способствовала возникновению, скажем так, «стационарного пирата» (введем этот термин по аналогии с олсоновским «стационарным бандитом»), притом что пиратство было «почетным занятием как среди греков, так и среди варваров» (M.I. Finley. The Ancient Greeks. Penguin Books, 1991, первое издание — 1963 год). По Гайдару:

Ключевое понятие греческого мира — полис (polis, множественное число — poleis). Он, писал Гайдар, «возникал как отрицание того, что сами греки называли восточным деспотизмом» и дал миру феномен полисной демократии, а в дальнейшем и урбанизации, уровень которой был достигнут потом лишь ближе к позднему Средневековью.

Полис, отмечал Мозес Финли, это самоуправляемое государство, что естественным образом вело к формированию, с определенными оговорками, равенства перед законом. Афиняне классического периода, отмечал Финли в книге «Древние греки», оценивали равенство перед законом как центральное свойство демократии: «Сам факт того, что сообщество было единственным источником закона было гарантией свободы». В известной мере это закрепили реформы Солона. «В Риме тоже были народные ассамблеи, — писал британский антиковед Питер Брант, — однако они не были основаны, как афинские, на принципе равенства» (P. A. Brunt. Social Conflicts in the Roman Republic. W. W. Norton & Company, New York, 1971 — издана в рамках серии книг, которую курировал Финли).

(Попутно заметим, что Мозес Финли — один из самых цитируемых Егором Гайдаром специалистов по истории античности. Его биография весьма примечательна: этот ученый, носивший до определенного момента фамилию Финкельштейн, окончил с отличием Сиракузский университет в Нью-Йорке по факультету психологии в 15 лет, затем изучал публичное право и историю в Колумбийском университете. В 1950-е, во времена маккартизма, преследовался как якобы симпатизирующий коммунистам, и был вынужден переехать в Англию — в Кембридже и прошла самая значительная часть его карьеры как историка античности.)
Полис — это еще и, замечает англо-американский историк Древней Греции Рафаэль Сили, укрепленная цитадель. Гайдар отмечал важность развития военного дела для формирования полисной демократии:

Фаланга, ее строй, вырабатывали чувство полисного единства.

Eunomia — еще одно важное понятие, обозначающее хорошее управление в соответствии с законом. Когда-то, отмечал Финли, это было революционное слово, а впоследствии оно закрепляло статус кво. Ответом людей стала isonomia — равенство в политических правах; а поскольку это было требование большинства, то isоnomia, писал Финли, вела к демократии. Афины продвигали институты демократии, например, среди своих союзников по Делосской лиге (союзу). Правда, как замечает Сили, это уже было время «Афинской империи», а руководство ею становилось все более авторитарным.

К вопросу об авторитарности. Здесь следует обратиться к еще одному термину tyrannos (по происхождению лидийское слово). Понятие «тиран» поначалу обозначало правителя, который не имеет наследственных, формальных или правовых оснований для правления. Но такое правление, писал Сили, необязательно было насильственным, непопулярным и тираническим в современном значении слова. Тем не менее, постепенно, «если не в первом поколении, то во втором или третьем тираны становились теми, кого мы имеем в виду сегодня» (Финли). Что касается Рима, то, как отмечал Брант, «императоры были автократами и многие деградировали в тиранов». Больше того, «режим чувствовал себя в безопасности, потому что отвечал запросам и интересам высших слоев». Массовое же недовольство гасилось традиционным образом — в период имперских завоеваний внимание переключалось на колонизацию.

Образец греческого тирана, который «сдерживал себя» — это Писистрат, 500-е годы до нашей эры. В целом же Греция между 800 и 300 годами до н.э., по замечанию историка Честера Старра, «самый примечательный пример экономического роста и структурных изменений в западной истории… — города, чеканка монет, мастерские, торговые пути, социальная структура» (Chester G. Starr. The Economic and Social Growth of Early Greece. 800 – 500 B.C. Oxford University Press, 1977; Старр работал одно время в исторической секции американской армии и является автором девятитомной (!) истории Пятой армии, воевавшей во Вторую мировую войну). Вряд ли можно было бы использовать термин «экономический рост» применительно к Древней Греции, тем более что и понятие oikonomikos, как писал Финли, имело больше отношения к кодексу поведения землевладельца и семьянина, чем к хозяйственным вопросам (он же ограничивает понятие «античная экономика» периодом 1000 – 500 гг. до н.э., а Сили, как мы заметили, измеряет историю греческих городов-государства 700 –338 гг. до н.э.). И тем не менее, по Гайдару, «античный период — период необычайного расцвета культуры и экономики в истории аграрных обществ. Лишь к XII -XIII вв. н. э. Западная Европа по валовому внутреннему продукту достигает уровня античности».

А наиважнейшая часть античного наследия — право — в большей степени относится к периоду Римской империи. Гайдар работал среди прочего с весьма внятной книгой на этот счет английского правоведа Питера Стайна — Peter Stein. Roman Law in European History. Cambridge University Press, 2003.

Гайдар делал сноску о влиянии традиций греческого законодательства, в том числе законов Солона, на римское законодательство, прежде всего, Законы XII таблиц — и отсылал читателя в Питеру Стайну. С Законов XII таблиц (451 год до н.э.) и начиналось римское право, чье развитие происходило примерно в течение тысячелетия — с 500 года до н. э до 500 года н.э. Право, ius, обрело форму писаного закона, lex.

Формирование права, отмечал Стайн, было основано поначалу на разборе конкретных кейсов — реальных или гипотетических, и в какой-то момент возникла необходимость в их классификации: на историческую арену вышли юристы-комментаторы и классификаторы. Лишь в середине IIвека до н.э. написаны «Институции» Гая, разделявшего право на три части — люди, вещи/предметы, действия. Возникли понятия обязательств, обязанностей, возлагаемых на стороны контракта, деликта (нарушения; проступка).

III век н.э.: Папиниан ввел понятие справедливости, Ульпиан определил различия между частным и публичным правом. Завершился классический период римского права. В VI веке византийский император Юстиниан задался целью восстановления римского права эпохи наивысшего подъема (т.е. тремя столетиями ранее), был подготовлен двенадцатитомный Кодекс Юстиниана, включавший прежде всего комментарии выдающихся юристов («Дигесты», по-гречески — «Пандекты»). Завершалась работа и над новыми «Институциями». Всему этому корпусу был придан статус законов в 533 году. Corpus iuris civilis — итог тысячелетнего развития римского права. Дальнейшее совершенствование права отразилось в «Новеллах» Юстиниана. В единое целое — «Базилику» — привел наследие Юстиниана в 900 году император Лев Мудрый.

Закат античности и Римской империи, пришествие варваров и возникновение феодальных отношений — это период мозаичной и непоследовательной рецепции римского права (к которому, впрочем, апеллировали и светская власть, и власть пап), смешанного с вульгарным и обычным правом. Пять веков спустя после Юстинина происходит своего рода переоткрытие «Дигест», римским правом пользуются адвокаты и нотариусы.

Итальянские нотариусы и университеты — добавил бы Макс Вебер, который, признавая за римским правом формирование рационального юридического мышления, считал, что к возникновению капитализма оно не имело отношения (Max Weber. General Economic History. Transactions Publishers, New Brunswick & London, 1995).

Школы глоссаторов — комментаторов права (зародившиеся в университете Павии в XI веке) поддерживали само существование римского права. К XIII веку, отмечал Стайн, римское право вместе с каноническим правом и теологией составили основы христианской культуры. Римское право образовало «фундамент политической и правовой мысли во всей Европе». Фома Аквинский в «Сумме теологии» апеллировал к Ульпиану в трактовке справедливости, Данте в «Божественной комедии» поместил Юстиниана в «Рай», а в своих политических работах приравнивал Corpusiurisк Разуму как таковому.

В XVI и XVII веках римское право становится одним из источников возникавшего международного права, а кроме того, образует правовую базу протестантской Европы, точно так же, как несколько ранее — католической.

Периоды рецепций, трансформаций, кодификаций, осовременивания правовых норм, естественно, сделали римское право неприменимым. Но речь не об этом, речь о культурных основах цивилизации, которая всегда одна. И о том самом социально-экономическом генотипе античности, который прошел «через миры и века», образуя цивилизационную, культурную и правовую рамку нормального — демократического и гуманистического — человеческого сосуществования.