В 20-е и 70-е годы прошлого века состоялись острые дискуссии советских ученых об АСП. Первая дискуссия 20-х годов была мотивирована необходимостью найти ответ на вопрос о движущих силах и самом характере революционных событий в Китае. Многие советские ученые аргументированно доказывали, что китайское общество совершенно не похоже на европейское феодальное, и его следует отнести к социумам специфического рода, в которых институт частной собственности остается на периферии, а основным элементом институционального каркаса является вертикаль государственной власти, идущая от императора и его администрации через широкую государственную бюрократию (шеньши) к миру крестьянских общин, управляемому ими. Дискуссия 20-х завершается по-сталински: ее участники репрессированы и Сталин принимает решение о том, что никакого АСП не было и нет, и следует руководствоваться делением истории на пять способов производства: первобытно-общинный строй — рабовладение — феодализм — капитализм — коммунизм. Это решение становится руководящим принципом, который находит свое отражение в марксистско-ленинской литературе и учебниках по политической экономии и историческому материализму вплоть до конца СССР.

После хрущевской оттепели советские обществоведы возвращаются к дискуссии. Целая плеяда ученых обнаруживает и доказывает со ссылками на Маркса (как это полагалось в те годы), что «пятичленка» не отражает исторических реалий, не отражает специфику развития цивилизаций и обществ Востока, Азии, Южной Америки, Африки. Они приходят к выводу, который вступал в явное противоречие с доминирующей советско-марксистской ортодоксией, о наличии отдельного, выбивающегося из стандартной последовательной линии пяти способов производства, азиатского способа производства, который, начиная с выхода из первобытности и образования древнейших империй на Востоке, доминировал в истории человеческих обществ и цивилизаций.

Гайдар находит важной специфической чертой обществ АСП их стационарный характер, который воспроизводится в рамках династического цикла. Новая династия «наводит порядок», достигает пика могущества и начинает разлагаться в силу появления и укрепления частных интересов в правящей верхушке, что приводит к беспорядкам и разрухе, за которыми следует приход новой династии. В этом цикле неизменным остается само общественное устройство с его вертикалью власти от главного правителя через администраторов к миру общин.

Гайдар представляет траекторию развития Запада, который цивилизационно «отпочковался от обществ восточного типа во второй трети 1-го тысячелетия до н.э. в Греции». Он согласен с историком и востоковедом Леонидом Васильевым, который считает, что такое «отпочковывание» стало следствием «социальной мутации», результатом которой стало появление частной собственности.

Античный мир гибнет, и варвары приносят в Европу свои традиционные порядки. Но наследие Античности прорастает в институтах европейского феодального Средневековья. Общинная земельная собственность переходит в частную, появляются города как крупные центры торговли и ремесла, на основе римского права развиваются институты гражданского права. Власть отделяется от собственности, разрывается их органическое институциональное единство.
Говоря о России, Гайдар отмечает значительное институциональное влияние Востока на ее общественное устройство. Он констатирует приход Московии ко времени Ивана IV Грозного к «классической восточной деспотии», в которой доминирует поместная система по османскому образцу, тотальный государев контроль над распределением земель, за торговлей и городами, полное отсутствие частной собственности на землю как института, полное подчинение служивого люда и общинного крестьянства самодержавному государству.
Московское царство, вступая в соприкосновение и столкновение с Западом, начинает ощущать свое отставание в военном деле, и вынуждено на это реагировать. С XVII века через Речь Посполитую и присоединенную Украину ощутимо начинают проникать и европейские культурные влияния.

Создатель империи Петр I Великий при помощи традиционных азиатских инструментов (вроде прикрепления крепостных целыми деревнями к строящимся государевым фабрикам и мануфактурам) осуществляет целую программу мер «догоняющего развития». В их основе — мобилизация ресурсов. Вводится подушная подать, которая собирается под контролем помещиков через общину по принципу круговой поруки. Таким образом, Петр достраивает в России восточную деспотию, доводит ее до бюрократического изящества, облачив в европейские одежды.

Как считает Гайдар, европейское культурное влияние приводит к началу процесса эмансипации дворянства от российского самодержавия. В XVIII веке целый ряд указов и постановлений продвигают дворянские вольности, отделяя дворянское владение землей от государевой службы. При этом эмансипация дворянства не сопровождается соответствующим ей освобождением крестьян от крепостной зависимости. Эта асинхронность социальных изменений неизбежно приводит к напряжению в обществе.

Системную попытку развязать этот узел предпринимает Александр II в ходе своих Великих реформ. Однако, реформы не превращают крестьян в частных собственников земли, а усиливают их ожидания царского распоряжения переделить землю в пользу крестьянских общин.

Столыпин пытается «докрутить» реформу и добиться превращения крестьян в полноправных граждан со всей полнотой прав частной собственности. Процесс выхода крестьян из общины со своими наделами запускается только в начале XX века. Динамика этого процесса и, как результат, рост производства продукции в сельском хозяйстве в преддверии Первой мировой войны, являются для Гайдара аргументом, ярко опровергающим представления о «прирожденном коллективизме» русского крестьянства и «непреодолимом» неприятии им частной собственности.

Великие реформы также запускают индустриализацию России. Реформы Вышнеградского-Витте, стабилизирующие российский рубль и государственные финансы, привлекают западные капиталы, технологии и управленческие навыки. Разумная защита внутреннего рынка вместе с политикой твердого рубля, государственные усилия по развитию железных дорог дают толчок развитию промышленности, сельского хозяйства и экономики в целом.

«Казалось, Россия, выиграв гонку со временем обеспечила себе основы устойчивого капиталистического развития. Мировая война, в которую страна оказалась втянутой, растоптала эти надежды», — так комментирует Гайдар завершение модернизационных усилий в России начала XX века.

Напряжение Первой мировой войны привело, по Гайдару, к поднятию трех волн, которые «слились воедино и образовали „сверхрезонанс“: военное озверение, „вечный пугачевский дух в народе“ и ленинско-марксистский фанатизм». Результатом этого резонанса стал приход к власти большевиков.

Гайдар, ссылаясь на Плеханова, говорит о том, что реализация большевистских идей национализации земли прямо ведет к установлению в России «экономического порядка, лежавшего в основе всех великих восточных деспотий». Плеханов говорил о большевизме как о «китайщине», «антиреволюционном» повороте назад колеса русской истории.

Большевистский переворот ознаменовал собой контрмодернизацию общества, тотальное уничтожение институциональных элементов западного цивилизационного типа, которые получили заметное развитие в довоенное время. Гайдар прямо указывает на то, что в результате прихода к власти большевиков Россия решительно делает свой цивилизационный выбор в пользу самодержавно-восточной деспотии, отказавшись двигаться в направлении саморазвивающегося гражданского общества.

В коммунистическом издании азиатского способа производства формируется новая бюрократия восточного типа — партийно-хозяйственная номенклатура со своими привилегиями и появлением частного интереса. Он ведет к тому, что номенклатура начинает обуржуазиваться сначала социально-психологически, и, в конце концов, стремится стать буржуазией в соответствии с пророчеством Льва Троцкого.

Гайдар отмечает, что по мере становления нового строя, коммунистическая идеология, основанная на космополитизме и интернационализме, меняется в направлении «национал-большевизма», в центре которого — националистическая идея русского государственничества с инерционным и поверхностным сохранением идей построения коммунизма.

Система с годами утрачивает идеологический порыв и привлекательность, а сама идеология окаменевает. Из номенклатурной элиты в ходе смены поколений выветривается романтический революционный дух. Представители ее новой генерации готовы исполнять обряды и церемонии согласно коммунистическому канону, но убежденность и рациональная уверенность в его правильности улетучивается. Вера ушла еще до смерти Сталина, после его смерти начал уходить и страх.

Гайдар видит процесс аналогичный эмансипации дворянства в XVII веке. XX съезд партии фактически дарует новому «номенклатурному дворянству» вольности, обещая защиту от произвола чисток и репрессий. Жесткий режим дисциплины и страха сменяется на «бюрократический рынок» как основной при азиатском способе производства: здесь «происходит обмен не столько материальными ценностями…, но и властью и подчинением, правилами и исключениями из них, положением в обществе и вообще всем тем, что имеет какую-либо ценность».

Эмансипация номенклатуры от государства приводит к тому, что она оказывается готовой к переменам. По мнению Гайдара, к 1980-м годам номенклатура уже ждала обновления и связала его с Михаилом Горбачевым. Именно в это время складываются дискурсы национал-большевизма и «социализма с человеческим лицом». Победа достается второму. Главный посыл в этом дискурсе — отрицание жесткой постсталинской идеологии и «прозападный крен». В «прозападном крене» не было содержательной ясности. В нем можно увидеть и идеи Пражской весны, и идеи еврокоммунизма, и даже шведскую модель общества в качестве идеальной цели, к которой нужно стремиться. Главным объединяющим пунктом в «прозападном крене» было желание достичь западного материального достатка и изобилия.

Гайдар считает, что за внешне непоследовательными и бессистемными горбачевскими реформами хорошо виден их основной социальный смысл — «номенклатурная приватизация». Гайдар напоминает, как складывается новая номенклатурная система частной собственности в ходе перестроечных реформ — Закона о кооперации, выборов директоров в рамках самоуправления трудовых коллективов, понижения ответственности директоров перед министерствами, исчезновения партийной дисциплины. Наступившая свобода в установлении заработных плат, поднятие цен, когда они еще не были отпущены, составили механизм «номенклатурной приватизации».

В результате этого процесса к завершению перестройки, то есть к концу 1991 года, в СССР сложился гибрид бюрократического и экономического рынков (преобладал первый), представлявший собой здание номенклатурного капитализма: «Господствовала идеальная для бюрократического капитализма форма — лжегосударственная форма деятельности частного капитала».

Этот противоречивый, переходный гибрид стремительно приводит страну к катастрофе. Трех лет (1989–1991) оказалось достаточно, «чтобы увидеть дно колодца», в котором легко можно было рассмотреть близкий социальный взрыв, за которым неизбежно последует восстановление азиатской традиции.

Альтернативой этому, по мнению Гайдара, мог быть только переход к открытому рынку. Политический выбор в пользу альтернативы сделан в конце 1991 года, когда были приняты решения о введении свободных цен, конвертируемости рубля, о начале упорядоченной приватизации. Обмен власти на собственность «повернул на рыночный путь», но это произошло уже в новой России.

По Гайдару, российская приватизация 1992 — 1994 годов стала первым этапом в переходе от «номенклатурного капитализма», от смешанного рынка с сильными элементами рынка бюрократического, от «лжегосударственной формы частной собственности к рынку свободному, к частной собственности».

Формальная передача активов в руки частных собственников ставит на первое место вопрос укрепления самого института частной собственности. Речь идет о правовых и правоприменительных гарантиях, об отношении общества к частному предпринимательству. Речь также идет о формировании «мощных, хорошо организованных политических структур, готовых ее [частную собственность] надежно защитить от угрозы конфискаций».

Гайдар снова говорит об исторической развилке и цивилизационном выборе. Он говорит о «непреодоленной евразийской, западно-восточной дихотомии, которая раскалывает наше политическое, государственное сознание». Он задается вопросом: «Действительно ли русская история запрограммирована на эквифинальность — движение из любой точки, после любых пируэтов завершается все там же — у подножия трона, все тем же — политико-экономической диктатурой «восточного государства»?

В 1994 году Гайдар верит в то, что «Россия сегодня имеет уникальный шанс сменить свою социальную, экономическую, в конечном счете историческую ориентацию», стать республикой «западного типа», совершив огромный круг от нормальной довоенной рыночной экономики 1913 года к милитаризованной государственно-монополистической экономике военного периода с сохранением рынка и доминированием частной собственности (1914–1917 гг.) через военный коммунизм (1918–1921 гг.), НЭП (1921–1929 гг.), в котором сохраняются в виде маргинальных элементы частной собственности и рынка, к тоталитарной экономике 1929–1953 гг. С половины XX века начинается «спуск со страшных вершин коммунизма» (1953–1985 гг.), а затем — переход к «легитимации бюрократического рынка» и к открытой частной собственности (1985–1991 гг.). С 1992 года начинается попытка перехода к нормальному рынку и легитимации частной собственности.

Гайдар заостряет вопрос: «Удастся ли нам наконец сойти с этого заколдованного пути, постоянно заводящего в тупик?», «осуществить секуляризацию государства, отделив его от псевдорелигии «государственничества», «сделать необратимым разделение власти и собственности»? «Такова глобально-историческая альтернатива России» — заключает он.
Ответа на этот вопрос нет и через три десятилетия после его четкой постановки Гайдаром в 1994 году. Россия по-прежнему стоит перед тем же глобально-историческим, цивилизационным выбором, совершив еще один круг, впрочем, небольшой по историческим масштабам.