Контекст

Не будет больше оценок текущих событий, связанных с ра­ботой «кабинета Гайдара». Пришло время подступиться к оценке общей. Этого требует не только личность 36-летнего экономиста с добротной писательской родословной, хотя ха­рактер личности, конечно, влияет на выбор исполнителя той или иной исторической задачи. Такой оценки на сей раз требует характер самой исторической задачи.

К примеру, полтора с лишним десятилетия «кабинета Ко­сыгина» — независимо от оценки личности Алексея Никола­евича — были более или менее грамотным продолжением прежней, в основе своей — сталинской линии, и только. Уду­шенные в зародыше робкие попытки реформ не переломили ту линию при Брежневе, как и раньше, при Хрущеве. Правле­ние следующего кабинета — Тихонова — и вовсе с трудом можно сейчас вспомнить. Он никак не повлиял на инерцию погружения страны в трясину, тогда уже готовую сомкнуться над головой. Кабинету Гайдара (как и кабинету Рыжкова-Павлова перед тем) достался крутой поворот, переход в новое качество. Каково это новое качество и каков был уровень уп­равления — вот что интересно понять сегодня.

Год назад, когда новое правительство объявило, что начнет с либерализации цен, мало кто давал ему больше двух-трех месяцев — похоже, так думал и сам Е. Гайдар. Это чехи да венгры могли пройти либерализацию «малой кровью» — их прежние цены, пусть и назначенные государством, были реа­листичными, близкими к рыночным, поэтому их отпуск не вызвал скачка. У нас же они давно оторвались от реальности, у нас либерализация сулила неизбежный взрыв цен, как в Польше. И рыночная паника, вызванная в 1990 году самым осторожным заявлением Н. Рыжкова о повышении цен на хлеб, казалось, предвещала скорый конец любому правительству, которое отважится на этот неизбежный первый шаг подлин­ной реформы. Не потому ли и взялись за столь неблагодарную задачу люди молодые, не рисковавшие потерять полити­ческий капитал просто потому, что они его еще не нажили?

Ближайшие опасения, однако, не подтвердились. Думаю, главная причина мудрой сдержанности россиян в шоковом январе-92 заключается в том, что горбачевская перестройка помогла обществу накопить немалый опыт. Общество вполне убедилось в бесполезности попыток сохранить путем косме­тического ремонта старый строй. Вполне убедилось и в том, что крылатое «так жить нельзя» относится к экономике прежде всего.

В декабре 1991 года в большом московском гастрономе, мимо которого я ежедневно прохожу, на витрине колбасного отдела лежали мотки импортной мохеровой шерсти — иного товара не наблюдалось. Рядом, в молочном, — мохеровая шерсть. Там есть еще отделы рыбный, мясной и бакалейный — вы уже догадались, читатель: все тот же мохер. Мохер покупают не каждый день, а за хлебом, как все мы помним, приходи­лось выбегать с утра пораньше. Питались картошкой и ово­щами, которых в продаже тогда не убыло, даже вроде бы при­было по причине, для экономиста очевидной: овощные цены отпустило годом раньше прежнее правительство, они взлете­ли в десятки раз, но товар был. Вдруг стало ясно, что, когда товара нет, не столь важно, по какой цене его нет.

Именно тогда, когда исчез товар, зарплата превратилась в ничто, как и сбережения. О последнем мы догадались позд­нее и до сих пор склонны датировать событие не тем време­нем, когда оно произошло, а тем, когда мы его заметили. Между тем сухие сводки движения товарных запасов показы­вают, что ускоренное превращение рубля в бумажку, которой ничто материальное не противостоит, началось примерно в 1988 году. В 1991-м естественный процесс завершился. С де­нежной системой произошло то, что происходит со всяким организмом, которому не дают свободно дышать: она умерла.

В сфере безналичного обращения то же самое случилось еще раньше. Скажем, автозавод делал ровно столько машин, сколь­ко требовали в обмен на нужное коллективу количество мяса или иного товара. Если же какой-нибудь завод ничего «барте­роспособного» не делал, ему оставалось только закрываться. Из формулы товар—деньги—товар середка выпала. Возроди­лась торговля пещерных времен: даю три шкуры бизона за каменный топор. Бартер в стране с многомиллионной номен­клатурой товаров предвещал неминуемую остановку произ­водства из-за разрыва связей между предприятиями.

Предотвращать экономическую катастрофу было поздно — надо было ликвидировать последствия катастрофы состояв­шейся. К числу этих последствий, кроме распада связей, от­носились внешний долг в 70 миллиардов долларов, близкий к нулю запас золота и твердой валюты, запредельный износ основных фондов, на обновлении которых «экономили» десятки лет, профессиональная деградация кадров (на них эко­номили тоже). Об экологических и политических последст­виях кризиса для краткости умолчим. Впрочем, такое поли­тическое последствие, как убегание республик от больного организма Союза, тоже имело и экономические причины.

Что же достигнуто за истекший год? Первое и главное: рубль снова живет, он нужен, его не хватает. Это достижение нелег­ко далось и потребителям, и производителям, и властям. По­купательная способность средней зарплаты упала примерно вдвое (правда, при значительно лучших, чем в последние годы, возможностях реализации имеющихся денег). Продолжился спад производства. Предприятия пережили платежный кри­зис и кризис наличности. Центральный банк пережил сугубо профессиональный провал и смену руководства. Правитель­ство ежедневно выслушивало обвинения в ограблении народа, хотя всего лишь расплачивалось за ограбление, состоявшееся раньше. Тем не менее все больше становилось людей, понимающих, что иного пути к здоровой экономике нет.

Правда, общественное мнение до сих пор склонно верить, что нехватка денег и соответственно трудности с платежами у предприятий — это во всех случаях плохо. Между тем ненор­мально только отсутствие денег у тех, кто производит продук­цию, пользующуюся спросом. Весенний кризис неплатежей включал массу таких случаев и потому справедливо признан чрезмерным. Но если продукция не устраивает потребителя по ассортименту, качеству или цене, если она рынку не нуж­на, а у ее производителя все равно деньги есть и ничто не мешает ему и дальше зря изводить материалы и труд, — вот это и есть прямой путь ко всеобщему разорению. У нас так бывало и бывает очень часто, и в этих случаях просто необхо­димо способствовать тому, чтобы соответствующее предпри­ятие не имело денег до тех пор, пока не продаст свой товар. Между прочим, в пору восстановления народного хозяйства в 1921—1925 годах именно жестокая нехватка оборотных средств заставила промышленность перейти к политике низких, а не высоких цен, ввести режим экономии, улучшить ассортимент. Ошибкой, о которой говорил сам Е. Гайдар, было то, что пра­вительство не устояло перед давлением парламента, директо­ров, профсоюзов (а может быть — и президента, о том нам не дано знать) и вместе с Центробанком способствовало в нача­ле лета раздаче денег предприятиям независимо от движения их товаров на рынке. За это мы все заплатили второй (после январской) волной инфляции, поднявшейся в сентябре.

Боюсь, мы нескоро научимся разумной осмотрительности в этом деле. Новый премьер В. Черномырдин начал с просьбы о новых льготных кредитах топливно-энергетическому комплек­су — на 200 миллиардов рублей. Не сомневаюсь, что деньги этой отрасли нужны. Но зачем же непременно давать их в форме льготных кредитов, а не полной либерализации цен на энергоносители? Инфляционный удар по рынку будет одина­ковым, в какой бы форме ни поступило на него денежное «вливание», но стимулирующее воздействие на производство резко меняется, если деньги платят за товар, а не дают «на бедность».

Оттяжка финансовой стабилизации — одна из главных не­удач, за которые упрекают кабинет Е. Гайдара. Умудряются ругать одновременно и за то, что ставили задачу скорой ста­билизации («это химера!»), и за то, что не выполнили ее. Но если она нереальна, логично ли ругать за ее невыполнение? Стремление Е. Гайдара ускорить финансовую стабилизацию ныне осуждают даже некоторые из авторов программы «500 дней», а ведь в той программе эта задача была, несомненно, первоочередной, притом на ликвидацию бюджетного дефи­цита отводилось три месяца. А дело-то вовсе не в том, реаль­но ли достижение бездефицитного бюджета в те или иные сроки. Такая постановка вопроса вообще схоластична. В эко­номике почти нет технически недостижимых целей — весь вопрос в том, какую цену мы готовы заплатить за их достиже­ние и окупятся ли сделанные затраты. Финансовая стабили­зация просто нужна нам как воздух — и это оправдывает са­мые жесткие целевые установки. Без снижения до минимума бюджетного дефицита не будет остановки инфляции, а без остановки инфляции не будет ни зажиточной жизни, ни раз­вития производства.

Поэтому, кстати, важно обратить внимание общества на тех, кто мешает правительству укрощать инфляцию, и прежде всего — на парламент, в котором игра спикера на экономической неграмотности одних и групповых интересах других имеет самые печальные последствия. Всему миру привычна тяжба между ветвями власти: правительство просит разрешения на более значительные расходы — парламент их урезает. Наш парламент уже после ухода Гайдара отказал в просьбе мини­стра финансов ограничить бюджетный дефицит и постановил его увеличить. Худшей аттестации своей экономической и политической подготовки он не мог бы придумать. И все же, несмотря на препятствия, в отдельные месяцы в конце года бюджетного дефицита почти не было.

К концу года замедлился, хотя еще и не прекратился, спад производства. А проводимый ежемесячно опрос директо­ров предприятий показал в ноябре самую высокую после марта оценку обеспеченности заказами. Это — предвестник роста.

Душевое производство животноводческой продукции в ис­текшем году упало до уровня конца шестидесятых — начала семидесятых годов. Иначе и быть не могло: именно с той поры рост производства мяса и молока обеспечивался не своими, а импортными кормами, за которые платили нефтью. Нынче платить нечем. Зато увеличились в этом году и производство, и импорт хлеба. И с кормами будет легче, и запасы зерна у государства завелись. Значит, при закупке урожая 1993 года не будет такого, как нынче, скачка цен на хлеб, а это уже шанс сдерживать продовольственные цены 1994 года.

Недооцененной сенсацией года стало вступление России в Международный валютный фонд, одним из основателей ко­торого в 1944 году был СССР. Помимо ожидаемых долговре­менных выгод, мы уже получили важнейший эффект: возрос­ло доверие кредиторов к России, подорванное нашими непо­мерными долгами. Отсрочка большей части платежей 1992 года (около 18 миллиардов долларов) позволила сохранить импорт хлеба и избежать вполне реальной угрозы бесхлебья весной. Сделаны первые шаги к всеобъемлющим соглашениям с кре­диторами о значительной рассрочке платежей. Для «непри­миримой оппозиции» контакты с МВФ стали излюбленной мишенью: они будто бы доказывают, что правительство изме­няет отечественным интересам. А ведь МВФ в обмен на свою кредитную поддержку ставит только одно условие: чтобы у нас сократились бюджетный дефицит и инфляция. Если быть последовательными, «непримиримые» должны бы доказать, что инфляция соответствует интересам народа.
Наконец, начата массовая приватизация, которая вернет прежде обезличенной государственной собственности реаль­ных собственников. Порой этот процесс именуют переходом от социализма к капитализму. Но если и был у нас «социа­лизм», то лишь феодальный. О новом строе гадать прежде­временно, но едва ли он будет похож на классический капи­тализм.

Этот далеко не полный перечень фактов показывает, что год работы правительства Ельцина—Гайдара по своей про­дуктивности превосходит десятилетия минувших времен. Дела, за которые может отчитаться это правительство, носят по боль­шей части характер добротных предпосылок, а не закончен­ных результатов, но для одного года и это — необычайно много.

Почему же Гайдар вынужден был уйти, одолев, может быть, самое трудное? Правдоподобных предположений существует немало, и не исключено, что справедливы они все. Тут и воз­росшая агрессивность удобно устроившегося в роли оппози­ции большинства парламента: противники реформ поняли, что после первых позитивных результатов их атаки станут безнадежными. Тут и кадровые претензии «Гражданского сою­за», поднявшего на щит требования части директорского кор­пуса к государству «поддержать производство», хотя бы и це­ной инфляции. Тут и двусмысленная позиция вице-прези­дента, и совсем недвусмысленная — антиреформаторская — позиция спикера парламента. А может быть, и усталость пре­зидента, чей политический капитал неизбежно расходуется по мере продолжения болезненного переходного периода?

Есть еще одно предположение, которое может подтвердить или опровергнуть только более глубокий анализ всех фактов: при всей радикальности перемен, пришедших к нам в истек­шем году, кабинет Гайдара был недостаточно решителен в продвижении к рынку. Иначе говоря, главная его ошибка прямо противоположна тому, в чем его упрекали и за что от­странили Гайдара. Быстрое движение более болезненно, но и результаты дает быстрее — на деле такая терапия может быть менее шоковой, чем «щадящая». Но это — выбор, который должно делать все общество.

Долгие годы мы созерцали престарелых вождей, с трудом прочитывающих даже написанное другими. Горбачев, загово­ривший с людьми без бумажки, был откровением. В прави­тельство по логике вещей надо отбирать людей, чей интеллектуальный уровень выше среднего уровня «человека с ули­цы». Нас же долго приучали к тому, что средний партруководитель глупее среднего рядового человека. Отбор руководите­лей велся не по уму, а по благонадежности. В минувшем году мы увидели нормальное в интеллектуальном отношении пра­вительство. И не забудем, как хохотали номенклатурные де­путаты в ответ на попытку президента применить такой не­привычный для них критерий отбора: умный премьер. Не то чтобы умные люди на верхних ступенях власти совсем не встре­чались. Были, мы их помним. Но им надлежало «не высовы­ваться», не быть умней «первого». Им не дано было взойти на самый верх, как бы они ни прикидывались середняками. И главное — им не позволено было действовать в соответствии с их пониманием обстановки. Ум не помогал, а мешал. Ко­манда Ельцина—Гайдара потому и названа была правительством реформ, что ей дано было действовать.

Правительству В. Черномырдина, как и «команде Гайдара», предстоит преодолевать не только объективные трудности, но и дополнительные препятствия, создаваемые атмосферой смут­ного времени, когда политическая безнравственность почти ненаказуема. Спикер российского парламента с присущей ему сноровкой, даже не подождав, пока станет известно, сколько «людей Гайдара» останется в правительстве, уже возвестил, что люди Гайдара будут мешать новому правительству. С дру­гого фланга прозвучало: Черномырдин — против реформ. Я не исключаю, что будущее подтвердит и такой упрек. Более того, настораживают некоторые существенные детали из уже состоявшихся публичных выступлений нового премьера. Но, может быть, это всего лишь дань словесному популизму, от которого трудно вполне воздержаться любому политику? Любой человек, начинающий новое дело — даже менее сложное, чем дело главы правительства России в трудное время, — за­служивает того, чтобы ему дали шанс, прежде чем начать кри­тиковать. На мой лично взгляд, было бы лучше, чтобы Е. Гай­дар сам продолжил свою работу. Я не сомневаюсь также, что за прошедший год Е. Гайдар успел бы сделать больше полез­ной работы, если бы вокруг него не было улюлюканья и свис­та. Никто не должен быть закрыт для критики — это норма демократии. Но у всех должно быть право спокойно работать — это тоже норма. «Команда Гайдара» нормальных условий не получила. Быть может, новому составу повезет больше. Ког­да-то же надо начинать работать по-людски — в том числе и на подмостках политики.