Контекст

Главный результат трагических событий прошлого октября нагляден: страна прожила год в мире, с сохранением всех политических свобод. Отрицать это не может никто. Это и не отрицают — об этом оппозиция просто молчит.

Столь же несомненно и другое (хотя проверить мы это, к счастью, не можем): если бы победили те "защитники Конституции", в России была бы гражданская война. Гражданская война в стране, начиненной ядерным оружием, такого история человеческого безумия еще не знает. Точно представить это невозможно: ведь метафоры Апокалипсиса каждый интерпретирует по-своему. Но об этом, как о некоторой крайней точке — от которой мы все были совсем недалеко — надо помнить, чтобы лишний раз понять, чего мы избежали.
И еще одно. Горький, позорный парадокс нашего общественного сознания. Сегодня о тех днях охотно, самодовольно (с приличествующей порцией крокодиловых слез, естественно) вспоминают те, кто едва не довел страну до гибели. Охотно позируют перед журналистами Руцкой и К° - люди, подписавшиеся под амнистией (значит, признавшие себя преступниками), люди, развязавшие войну в Москве. Им бы ходить, не поднимая глаз, — они ведут себя, как герои! И, напротив, те, кто в те дни и часы прямо выступил против насильников и фашистов, сегодня едва ли не стыдятся этого! Во всяком случае, никто не хочет принимать на себя ответственность за подавление вооруженного мятежа…
Те, кто фактически начал гражданскую войну, — гордятся.

Те, кто остановил гражданскую войну, — молчат. А в целом сегодняшняя годовщина октябрьских событий воспринимается многими как чуть ли не пиррова победа демократических сил. Это — ложь. В те трагические дни демократия показала свою силу, ответственность, решимость. Верно, конечно, что в гражданской войне салютов и побед не бывает. Но побежденные бывают. Тогда побеждены были вооруженные мятежники. Если сегодня мы допустим, чтобы они одержали моральную победу, навязали обществу вторую «легенду Октября», — мы предадим самих себя, предадим всех, кто боролся за свободу и достойную жизнь России до нас. Если сегодня мы лицемерно-трусливо опустим глаза, отступим, признаем, что они «по-своему правы», что «обе стороны равно виноваты», то завтра наше предательство, наше моральное поражение могут обернуться новым кровавым мятежом. Поведение баркашовых-макашовых показывает: ничего не забыли, ничего не поняли.


Двоевластие
Самая очевидная, бесспорная причина кризиса — двоевластие. Конституция, действовавшая до декабря 1993 г., была внутренне противоречива. Принятая еще при Брежневе, она провозглашала, что вся полнота власти принадлежит Советам. В то время это не имело значения — ведь сами Советы могли в лучшем случае что-то советовать действительно всесильной КПСС. После падения КПСС они реально стали претендовать на власть.

Вскоре, однако, выяснилось, что по самой конструкции ни заменить исполнительную власть, ни реально руководить ею они не могут. На местах это вылилось в постоянные конфликты Советов и администрации (многие помнят перманентный конфликт Моссовета и мэрии Москвы). Но самый острый конфликт, естественно, разразился на высшем уровне, между Президентом и Съездом народных депутатов — Верховным Советом.

Должность Президента плохо вписывалась в советскую Конституцию. Изменить Конституцию легитимно было почти невозможно. Полномочия Президента и ВС постоянно пересекались. На практике получалось не разделение, а взаимное блокирование двух ветвей власти.
Такое двоевластие бывало в российской истории, и всякий раз заканчивалось драматически. Вспомним хотя бы два самых известных исторических эпизода. 1917-й — двоевластие Временного правительства и Советов. 1990 — 1991-й двоевластие Кремля и «Белого дома», властей СССР и России. Чем кончились оба противостояния — известно.

Но вот что характерно. Ведь и в первом, и во втором случаях это было не только противостояние двух «инстанций», двух «ведомств». Это было острейшее противостояние двух политических линий. Например, в 1917 году, пока те же Советы возглавляли «соглашатели» (эсеры и меньшевики), они находили компромиссы с правительством. И только когда в сентябре 1917-го новая политическая сила, с особой программой — большевики возглавили Петроградский Совет, столкновение стало неизбежным. Все помнят и принципиальную политическую борьбу между союзным и российским руководством в 1990—1991 году.
Но в 1992—1993 годах ничего подобного не было! Безобразные сцены, «концерты» разыгрывались на съездах народных депутатов, потешая и раздражая публику, оскорбления сыпались на министров, Президента — а четкого политического противостояния не было!
Даже «непримиримая оппозиция» в ВС оказалась не в состоянии противопоставить что-то ясное линии исполнительной власти. Что уж и говорить про большинство ВС, еще в августе 1991-го поддержавшее Ельцина! Ни это большинство, ни экономист Хасбулатов, ни летчик Руцкой так и не сумели сформулировать четкую альтернативу президентско-правительственной политике, курсу реформ, самой их идеологии. Больше того — и сегодня, пытаясь сохраниться в большой политике, осыпая то «цензурной», то нецензурной бранью своих противников, никакой целостной политической программы (не говоря уж об экономической) они так и не сформулировали.

Вот это поразительно! Ведь реформы, что о них ни говори, были действительно радикальными и системными.

Смысл реформ предельно ясен: переход к рыночной, капиталистической экономике. Вы ведете с этими реформами смертельную политическую борьбу? Ясно. Следовательно, вы — за сохранение государственно-плановой, «социалистической» экономики. Можно с вами бороться с открытыми глазами. Но ведь ничего подобного не было. И Хасбулатов, и Руцкой, и большинство «их» в ВС не уставали бить себя в грудь: мы за рынок, мы — за реформы. Но если так, то в чем же смысл борьбы, противостояния?

Не предлагая никакой связной альтернативы, ВС и съезд быстро заняли самую удобную позицию — бесплатных и безответственных защитников «униженных и оскорбленных». Но надежда прирастить моральный капитал за счет дешевых популистских игр, положить в свой карман проценты с народного недовольства — эта надежда оказалась пустой. Безответственная бесчестность этих самозванных народных защитников слишком, явно «светилась».

Но, повторяю, главная — и очевидная — ахиллесова пята ВС состояла в том, что никакой реальной альтернативы курсу реформ они, в свое время давшие этому курсу зеленый свет, предложить так и не смогли. «Стратегия правильная, тактику надо менять» — вот все, что повторялось в 1992 г. (в 1993-м — уже в меньшей степени, особенно в начале года, когда большинство ВС возлагало надежды на изменение курса реформ Черномырдиным). Ну, а как же менять тактику? Вместо ответа опять брань и… молчание. Характерна история с приватизацией. Сколько было проклятий, обвинений в очередном ограблении и обмане народа и т. д. Депутат Челноков, добровольно взявший на себя роль думского чудака, комкал ваучер и бросал в Чубайса… Короче, священный гнев депутатов пределов не знал. Казалось бы — чего же проще? Примите закон, запрещающий приватизацию или хотя бы приостанавливающий ваучерную приватизацию, — и дело с концом. Нет, не посмели — альтернативы не было.

Полная политическая безответственность депутатов ярко проявилась на шестом съезде (апрель 1992 г.). Брань, истерические наскоки в адрес правительства. И тогда мы заявили, что подаем в отставку. Опять же, по логике вещей, казалось бы: правительство ужасное, губит, разоряет народ. И вот оно, проклятое, подает в отставку. Замечательно! Сформировать новый кабинет, предложить новую политику — вот задача депутатов. Ни секунды не сомневался, что, как только замаячит хоть призрак ответственности, депутаты испуганно пойдут на попятный. Нет идей, нет программы, нет волн, нет стратегии — одна нетерпка и популизм. Любопытно было лишь, в какой форме они начнут пятиться. Оказалось: в самой примитивной, даже какой-то очаровательно наивной. Так прямо и говорили: э, нет, ответственность на себя не возьмем, дудки! Отставка, разумеется, не принята, курс поддержан, собственные грозные решения признаны рекомендациями.

О какой же ПОЛИТИЧЕСКОЙ борьбе после этого вообще можно говорить?


Склока, переходящая в переворот
Но ведь борьба была, и отчаянная. Каждый шаг правительства блокировался. Президента на съездах буквально травили. Зачем же, почему, если сами ничего не могли и не хотели предложить? Это была примитивная личная и ведомственная склока, поднятая до вершин политической борьбы. И хитрый Хасбулатов, и откровенно недалекий Руцкой явно не выдержали испытания неожиданной властью. Проявилось это четко, прямо по учебнику, особенно в случае с Руцким. Человек, не способный сформулировать даже подобие собственной политической программы и при этом занимающий, формально, второй пост в государстве, считает, что он обделен властью!

Борьба за власть (власть, к которой он просто не приспособлен, просто не знает, что с ней делать) становится единственным мотивом. Раз он борется за власть, а своих взглядов не имеет, то неизбежно становится популистом без берегов, подхватывающим любую идею, любой обрывок идеи, которая в эту секунду кажется ему популярной. Отсюда постоянно противоречащие друг другу заявления, постоянные «челночные операции» — от ВС к Президенту, и обратно.

Случай Руцкого типичен. Примерно в такие же популистские игры без правил играл и весь ВС.
Для многих депутатов война с исполнительной властью (точнее — безопасная брань в ее адрес) превратилась в «спорт», в способ имитировать бурную политическую жизнь. Борьба эта была комичной — ведь при отсутствии собственной политической линии, при страхе перед ответственностью и реальной властью все грозные нападки на курс правительства напоминали известный анекдот: «С криком „держите меня!“ он бросился под автобус». Но чем смешнее все это выглядело, тем больше депутаты ненавидели исполнительную власть.

Кроме того, ВС — структура чисто советская, иерархическая. Его жестко держал в руках президиум во главе с Хасбулатовым. И даже самый простой депутат понимал — если хочешь сделать карьеру в ВС, надо демонстрировать преданность — то есть воевать с Президентом.

Вся эта патологическая ситуация развивалась на фоне (или даже была следствием) общей больной наследственности нашей политической системы. Самое мучительное для многих депутатов именно то, что они депутаты, что их будут переизбирать. Главная проблема была в том, чтобы «закрепиться», стать новой пожизненной номенклатурой. Разумеется, среди депутатов были разные люди. Например, лидеры фракции демократов. С. Н. Юшенков в 1992 году вволю поиздевался над этой заветной мечтой в распространенном на съезде проекте «Закона о наследственном депутатстве», подробно доказывая, что введение этого института поможет создать профессиональный парламент и экономить деньги налогоплательщиков. К сожалению, не такие люди определяли политическую погоду в ВС.

В условиях замкнутой, жестко иерархизированной бюрократической системы, в которую быстро превратился ВС, кастовые тенденции развились в чудовищной степени. Сама идеология парламента, парламентаризма, постоянно свободно переизбираемой системы представительной власти, была глубоко чужда большинству депутатов. Они охотнее соглашались на роль «служащих Президиума», чем на роль собственно депутатов.

Едва ли не главным страхом большинства депутатов стал страх новых выборов. Как выяснилось, боялись они не зря — лишь горстка народных депутатов, избранных в 1990 году, прошла в 1993-м в Госдуму, а из числа известных оппозиционных лидеров — вообще считанные единицы (Бабурин, Исаков).

Несколько раз на протяжении 1992−1993 годов Президент предлагает компромиссы, позволяющие развязать узел двоевластия. Безрезультатно! За каждым из таких компромиссов маячит призрак досрочных выборов, а это категорически не приемлет большинство депутатов.

К началу осени 1993 г. ясно: все конституционные ресурсы исчерпаны. У народа спросили, референдум (по модели, принятой съездом!) провели, однозначный ответ — получили. А двоевластие все сильнее подтачивает власть, парализуя ее основные структуры, порождая хаос непредсказуемости экономической политики, стимулируя волну преступности. Для Президента, отвечающего за безопасность государства, пассивно смотреть на все это — значит обмануть избирателей, их мандат доверия, дважды данный ему в 1991—1993 гг. Остается один путь: приостановление работы съезда и назначение новых выборов. Но это — выход за рамки пусть противоречивой, латаной — перелатаной, но действующей Конституции.

Указ 1400, разрешая кризис двоевластия, вместе с тем разрушал сами основы уже сложившейся номенклатуры ВС, разрушал фундамент — не демократии правового государства, но чего-то много более важного для многих депутатов: учреждения под названием ВС, того кормила власти, которую они понимали как производное от слова корм.

Подписав этот Указ, Президент понимал — если депутаты разъедутся по округам, уйдут «с высоко поднятой головой», уедут, объявив: мы отвергаем беззаконный Указ, но, чтобы не спровоцировать гражданскую войну, расходимся и будем вести избирательную кампанию, то для Президента и его сторонников результаты будут непростыми. И все же такая тактика открывала дорогу разрешению кризиса двоевластия без гражданской войны, при помощи избирательных бюллетеней, а не автоматов. Развернуть избирательную кампанию, заставить депутатов в нее включиться — именно на это был расчет.

Но такой ход был психологически невозможен для «хасбулатовского» ВС. Крайний политический эгоизм и эгоцентризм, страх перед избирателями, месяцами копившаяся и раздувавшаяся ненависть к Президенту, наконец, «депутатская дисциплина», привычка подчиняться президиуму и корпоративное чувство — все это вылилось во — взрыв.

В противовес предложенному пути разрешения кризиса двоевластия через выборы, руководство ВС быстро выбирает другую тактику: конфронтация, дестабилизация общества, гражданская война. Лучше залить Россию кровью, чем спрашивать мнение избирателей.

Парламент, давно уже реально оторвавшийся от страны, заперся, превратил «Белый дом» в крепость и стал звать подкрепления. Они не заставили себя долго ждать.


Третья сила
Союзники ВС, Руцкого, их настоящая «массовая база» определились давно. Но до поры до времени депутатское большинство и «союзники» стеснялись открыто протянуть руки друг другу. «Момент истины» наступил в октябре. Да, в те сентябрьские дни многие вполне разумные, интеллигентные люди, даже понимая политическую неизбежность Указа Президента, категорически отвергали его как нелегитимный юридически, нарушающий Конституцию. Но не эти люди пришли к «Белому дому», во всяком случае, не они составляли там большинство, задавали тон. Больше того — наслушавшись «защитников Конституции», насмотревшись на лозунги, те, кто действительно хотел защитить закон, как правило, бежали от «Белого дома». Те, кто правил бал у «Белого дома» в октябре 93-го, не имели ничего общего с теми, кто пришел туда в августе 91-го. Основой для консолидации депутатов и их «защитников» был один единственный принцип: «враг моего врага — мой друг».

В этой ситуации вполне естественно и неизбежно депутаты и Руцкой стали центром притяжения, прикрытием, а затем постепенно и знаменем самых агрессивных противников реформ. «Непримиримая оппозиция» как внутри, так и вне ВС, в течение 1992−1993 годов все плотнее сходилась с руководством ВС. Они нашли друг друга в общем слепом противостоянии Президенту. В течение 1992−1993 годов ВС выступал в основном как защитник и объективный провокатор действий «непримиримых». В самом деле, та постоянная, абсолютно бесцельная эскалация уличного насилия, которую мы переживали в Москве в 1992- 1993-м, была бы невозможна, если бы хулиганы Анпилова не надеялись на раскол властей, на ту или иную помощь ВС. (Простое доказательство: как только двоевластие кончилось, кончились и уличные шабаши). И все-таки быть защитником, молчаливым союзником — одно. Стать союзником открытым — совсем другое. И поразительно, как легко, мгновенно это произошло, как легко легитимные представители политического «истеблишмента» соединились с прямыми погромщиками! Больше того, ведь именно тогда, в краткие дни октября, мы вдруг увидели уже совсем другое, ранее вообще невиданное мурло — мурло настоящего, откровенного, ликующего фашизма, поднявшего свастику в самом центре Москвы. И вот именно туда — прямо к фашистам — и поспешили депутаты, «защищающие Конституцию», вчера еще со вкусом обсуждавшие, чем «гарвардская» модель экономики отличается от «чикагской», чем «социальный рынок» отличается от «жесткого монетаризма».

Впрочем, союз с фашистами был не случаен. Если «политические взгляды» у большинства ВС и расходились с «красно-коричневыми», то имелись зато общие психологические черты, общий рисунок политического поведения. Разве баркашовцы предложили депутатам принять закон о смертной казни для тех, кто примет к исполнению Указ Ельцина? Это предложил депутат Бабурин. Приняли. Разве сами анпиловцы и баркашовцы, схватив оружие, рванулись на мэрию и «Останкино»? Нет, «президент» Руцкой дал команду к наступлению. Дорожа своей жизнью, столь необходимой России, г-н «президент» сам в атаку не пошел, но цепные указания давал. Они зафиксированы радиоперехватами. Тут и «огонь на поражение», и призывы к авиации. Кровавая гражданская война — вот с чего собирался начать свое правление новый президент России. И если она не состоялась — не его вина. Видно, как всегда, власти не хватило Александру Владимировичу. Как и нацисты, «легитимные депутаты» ставили на голое насилие, на кровь, на провокацию. «Мы будем защищать Конституцию, а если понадобится, то и с оружием в руках», — давно уже сказал депутат Астафьев на одном из съездов. Тогда его оборвал Хасбулатов: нет, наше оружие — только законы. В октябре Хасбулатов кричал с трибуны «Белого дома»: «На Кремль, на Кремль! Выгнать узурпатора из Кремля!». А довольным матерным эхом ему отвечали, потрясая ключами от мэрии, генерал Макашов и молодчики со свастикой.


Итог
На что они надеялись — понятно. Рывком прорваться к власти, которую честным демократическим путем не захватить, и расчет был не так глуп. Кризис легитимности в стране, наличие двух ветвей власти почти парализовали силовые структуры. Они не знали, чей приказ исполнять. Я, мои коллеги по правительству видели все это своими глазами. Жители Москвы догадывались по странным «замедлениям» с вводом войск.

Путч имел шансы «прорваться». Мятеж мог закончиться удачей. Но от этого он не перестал бы быть безумным мятежом, тем самым «бессмысленным и беспощадным» бунтом.

В самом деле, представим, что Макашов не струсил и смог прорваться в «Останкино». Передали на всю страну о захвате власти, парализовали окончательно всякую власть на местах, внесли в нее полный раскол. Что было бы дальше?

Во-первых, настоящая полномасштабная гражданская война. Сторонники Президента не ушли бы подобру-поздорову, очистив поле для руцких и макашовых. Но еще больше людей выступили бы не за Президента, а просто за здравый смысл. Не думаю, что большинство тех людей, кто мужественно пришел в ту страшную ночь к Моссовету, были фанатическими сторонниками Президента. Нет, просто они понимали, что отдать Россию «этим» немыслимо. Итак, гражданская война была бы неизбежна. Во-вторых, взглянем на саму эту новоявленную «власть». Против общего врага они объединились на одни миг. Уже сегодня, отнюдь не имея власти, непримиримая оппозиция разодралась, они поливают друг друга грязью. Как же они делили бы власть, имея автоматы в руках? Так что внутри этой «власти» нас ожидали разборки — крупномасштабные бандитские разборки. Об их характере дает представление хотя бы такое высказывание «защитника Конституции» г-на Баркашова: «всем ненавистный Верховный Совет, эта компания инфантильных болтунов…».

Я уж не говорю о профессиональных и моральных качествах новых руководителей. ВС, разумеется, не мог бы ничем руководить. А вот исполнительную власть возглавил бы Руцкой. Тот самый, который то заявлял, что «умрет в «Белом доме», ибо «лучше умереть человеком, чем жить подлецом», то молил Зорькина обеспечить поручительство иностранного посла, чтобы спасти его драгоценную шкуру. Все это зафиксировано, тысячи раз показывалось по ТВ. Или такой момент. Руцкой сдается, потрясает автоматом и кричит, что его автомат не стрелял, вот он в смазке. ЕГО автомат… А автоматы тех, кого ОН призвал к оружию? Стреляли ли они? Это г-на «президента» не волнует. Судьбы этих по ЕГО приказу брошенных в огонь людей ЕГО просто не интересуют. Не до того! Ни одного вопроса о них он не задал, занятый спасением себя, любимого…

Боевой летчик. Генерал. Президент России. Такое правительство нас ожидало… Мятеж завершается не тогда, когда рассеялся пороховой дым. Куда важнее реакция общества.
«Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г. породило революцию.
«Расстрел «Белого дома» породил крики оппозиционных газет. К счастью — ни единой забастовки, не говоря уж о чем-то худшем…

Почему? Может, очень свиреп «временный оккупационный режим», который разрешает себя так публично называть, выпускает из тюрем всех своих противников до единого?

Да, власть мягкая, иногда чрезмерно, попустительски мягкая — но сейчас не о том речь. Вопрос: почему же тогда так спокоен народ, который, очевидно, не боится власти?

Ответ один. Потому, что здравый смысл, глубокое чувство справедливости, которое живет в душе русского человека, говорит ему: у власти не было другого выхода.

Если сравнить с тем же 1905 г.: расстрелять безоружную толпу — варварство, преступление.
Подавить вооруженный мятеж — горькая, но безусловная обязанность власти.

И еще. Может быть, без глубокого анализа, но интуитивно люди понимали, какую катастрофу несут нам Руцкой и К, готовые лить кровь (чужую!), как воду — ради голой власти.

Многие возмущены тем, что была нарушена Конституция. Я не разделяю такой взгляд, считаю, что это было неизбежно. Но и рад, что такой взгляд достаточно распространен.

Рад тому, что у нас складывается правовое сознание, что люди не готовы все прощать власти ради политической целесообразности.

Существует важнейшее понятие в любой политической системе — легитимность. Не на бумаге, но в сознании людей живущие ощущения, что законно — что не законно. Именно им, этим чувством легитимности, реально руководствуются люди.

Нарушать Конституцию — не легитимный поступок. Начинать вооруженный мятеж — преступление. Подавить мятеж, применяя, естественно, силу, — легитимное действие власти. Не слова, а поведение народа в течение нынешнего небывало спокойного года показывает, что огромные массы людей рассуждают и чувствуют именно так.

Значит, нравственные чувства и здравый смысл живы в России. В этом я вижу главный урок несостоявшегося «красно-коричневого Октября».